NewsPhotoWritings
Соринка. - Игорь Немцев Соринка.

Игорь Немцев — Соринка.

С О Р И Н К А .



Посвящается…



Они поссорились.

И как это часто бывает, со временем не смогли бы даже и вспомнить о причине ссоры.
Но не в этот раз. Потому, что именно об этом – о пустячности причины он и говорил. Говорил и убеждал. Что не надо ссориться, не надо портить отношения из-за мелочей, что потом даже и не вспомнят …, а всё разладится; исчезнет близость, искренность в отношениях.
Уговоры не помогли, всё так и получилось. Почти как всегда. Разве, что причина запомнилась: собирались куда-то съездить (её идея) и не поехали. Вначале он, да – обещал, но когда она задержалась, был рад этому (не очень любил лощённые городские парки и аллеи), решил, что всё отменяется. А она так не думала – разобиделась, и совсем уже ничего не хотела.
В общем, действительно пустяки, но … в доме стало холодно и неуютно.

. . .


Они продолжали разговаривать, но всё так – по необходимости.
Спасибо.
Пожалуйста.
Не хочу.
Иди кушать.
Спокойной ночи.
И не забывали в течение рабочего дня, в определённое время, созваниваться.
Привет.
Как дела?
Всё равно.
Что нового?
Целую.
Пока.

И воцарилась обида.
Их взгляды уже не встречались, они стали избегать прикосновений друг к другу. Всё тёплое, ласковое, милое и родное, всё, что так сближало – всё стало казаться далёким и ненастоящим. И уверилось, что это навсегда, что ничего хорошего уже не будет. И даже, не было ничего хорошего: ни бессонных ночей с разговорами взахлёб до утра, ни распахнувшихся навстречу друг другу родственных душ, ни счастливых дней ежегодных отпусков, проведённых вместе в лесу или на море, ни обоюдных восторженных впечатлений от спектакля, музыки…
Всё стало мрачно и безысходно.

. . .


У него это был второй брак. Первый – ранний (он был совсем ещё мальчиком), сумбурно-головокружительный и разрушительный, на долгие годы отбивший веру в любовь и желание сближаться с кем-либо. Немаловажным довеском к его издёрганному характеру стало предательство друзей (стресс не отпускал его несколько лет), взятых в компаньоны и выкинувших его из собственного бизнеса. Он остался не у дел.
И лишь узнав её поближе, а знакомы они были давно, почувствовав в ней немного странную, но цельную и преданную, неспособную на подлость натуру, он оттаял и раскрылся. Потянулся к ней, поверил. Захотелось тепла. Захотелось оберегать от невзгод доверившуюся ему, её наивную, ранимую душу.

Она же никогда не была замужем. Так сложилось. Моложе его на несколько лет, замкнутая, живущая в своём внутреннем, особом мире, скорее чего-то ждущая, но не ищущая, при этом любящая людей, готовая, никого не осуждая, просто помогать им. Не оказалось рядом никого, кто был бы способен это увидеть и оценить. И лишь любимый пёс, смерть которого она переживала и по сей день, мог чувствовать на себе её способность к безграничной любви и преданности.
Здоровье у неё было слабое. Совсем худенькая, способная простудиться даже летом, она часто и подолгу болела, но без жалоб (иногда скрывала даже от родителей), стойко всё переносила. Обиды тоже держала в себе, и только часто красневшие глаза красноречиво говорили о той боли, которую ненамеренно, глупыми вопросами, а иногда и умышленно (над такими любят посмеяться) доставляли ей окружающие.
Вначале она его пожалела (ему не давали встречаться с ребёнком), затем сблизившись, начала жить его делами и проблемами – они так здорово друг друга понимали и дополняли, так трепетно заботились друг о друге.
Срослось, сроднилось, и …полюбила.

. . .


Он всё думал о том, как мало ценит она хорошее, как легко идёт на разрыв отношений, как такая мелочь может разрушить и так легко всё, что у них было. А значит, и не было ничего настоящего, её чувства – это что-то пустое, поверхностное, если так просто уступили место злости и холоду. И что это за необъяснимые, молчаливые истерики со слезами на глазах, после которых она становится другим человеком – чужой и неприступной! Видно не суждено ему быть счастливым.
От этих мыслей становилось ещё хуже. Он настраивал себя (и это почти получилось), что так оно и есть, что ему не на что надеяться и надо смириться – не умирают же от этого, в конце концов! Можно и так жить.

Она же не считала нужным оправдываться. Ну подумаешь, ну женский каприз – неужели нельзя быть снисходительней! Он же прекрасно знает, что в такие дни я излишне нервная и ничего не могу с этим сделать.
Она подходила к нему с примирениями, но совсем ненастойчиво, ожидая большего, гораздо большего понимания с его стороны. Я же перестала злиться, а он уже забрался в свою скорлупу – не выковыряешь! Ну и пусть, пусть мне будет хуже, а доказывать я ничего не буду. Неужели он не видит, не понимает?
Слепец! Эгоист!
Она не очень быстро, но справлялась с набегающими слезами, и выражение лица её опять становилось непроницаемым (так было проще держаться).


Неделя, две, месяц, больше… Ещё, ещё больше.
Всё дальше они становились друг от друга. Где-то в душе каждый ждал, на что-то надеялся, но шагов навстречу никто уже не делал. Обида накручивалась, завязывалась тугим узлом. С каждым днём отчуждение росло. Узел затягивался сильней и сильней. И казалось, что даже пытаться его развязывать не стоит – теперь не получится.
Вечером, после работы, они, молча, ужинали, затем каждый занимался своими делами. Он перестал хвалиться ей успехами в своих начинаниях (пытался самостоятельно изучать новое дело), а ведь до этого они всё обсуждали вместе, советовались. Ей же стало не с кем поделиться происшедшим в течение дня, и как раньше, опять надо было всё держать в себе. Спать стали ложиться в разное время, и если ночью доводилось случайно прикоснуться друг к другу, они тут же испуганно отстранялись. И совсем скоро они начали стесняться друг друга.

. . .


В тот вечер она очень устала, нездоровилось. А тут ещё проблемы с родителями, да и на работе… – в общем, со всех сторон. Подушка, спасительная подушка и нервный, дерганый сон. И опять будет утро, и опять надо набраться сил…
А он долго не ложился, «сова» по натуре, теперь же заснуть не мог совсем. Мысли, мысли, груз их наваливался и, словно прессом, выжимал все соки. Избежать их не было никакой возможности. Он безучастно смотрел телевизор, пока глаза не начали закрываться. И уже собравшись спать, обнаружил в туалете сгоревшую лампочку. Не любитель что-либо оставлять на потом (это была его дотошная черта, которая, в равной степени, в зависимости от обстоятельств, могла давать как положительный, так и отрицательный результат), он решил поменять её посредине ночи.
Снимая плафон, скорее почувствовал, чем услышал хруст крошащегося стекла, и только заменив лампочку и прикрутив назад злосчастный плафон, он ощутил, что в глазу что-то есть. Проморгать не получилось, боль усилилась, стала режущей. Следующим действием было попытаться, не усугубляя ситуацию и не дотрагиваясь руками, просто промыть глаз – не помогло и это. Затем он выворачивал ресницу (был опыт, однажды ему даже делали маленькую операцию – удаляли встрявшую металлическую соринку), протирал салфеткой, промывал, опять выворачивал и протирал. И опять, и опять…
Бесполезно, глаз покраснел, а жгучая боль не отпускала не на секунду.
Вот тут, поняв, что самому не справится, и, зная, что, конечно же, она не откажется помочь, он и решил разбудить её.
И ещё: где-то там, глубоко, неосознанным облачком, пробежала мысль, что это может быть последняя возможность вернуть те родные, принадлежавшие только им, теперь уже почти невозможные, но ещё не забытые и такие желанные отношения.

. . .


Сонная, не совсем здоровая, без защитной маски непроницаемости, которая в последнее время стала повседневной, она выглядела неуклюже-милой. Наконец, сообразив зачем разбудили, глаза её зажглись участием и желанием помочь.
Процедуры, теперь уже проводимые ею, стали повторяться.
Увидев возле её плеча летающую мошку, он демонстративно (знал, что она очень пуглива) занёс ладоши и попытался её прихлопнуть. В глазах мелькнул ужас, непонимание происходящего, она дёрнулась, выронила салфетку и замерла. Понадобилось какое-то время, прежде чем она пришла в себя и пробормотала, что очень испугалась.
Он, извиняясь, недоумевал, как так получилось. Старался же наоборот: не напугать!
Глаз уже стал полностью красным, ничего не помогало. Решили больше его не мучить и утром ехать в больницу.
Да, напрасно, совсем напрасно он её разбудил!

. . .


В спальню он пошёл первым. Лёжа на кровати и приложив влажный платок к воспалённому глазу, слышал, как она вначале пошла в ванную, наверное, за кремом (у женщин всегда находятся какие-то дела), затем на кухню – попить воды. Он попросил, чтобы принесла и ему.
Звук падающей пластиковой бутылки и ещё чего-то навёл его на мысль о её всегдашней неуклюжести (координация ей часто изменяла и при своей миниатюрности она цеплялась там, где свободно мог поместиться довольно крупный человек).
Несколько секунд безответной тишины заставили забеспокоиться, и он вышел на кухню, ожидая увидеть её, как это часто бывало, трущей ушибленное место.
Увидев её на полу, он вначале так и подумал, но тут же ему бросилась в глаза неестественность её вытянутой, лежачей позы, запрокинутая под каким-то неправдоподобным углом голова. Ничего не соображая, он подбежал.
Что-то чуждое и жуткое насильно хозяйничало над ней: черты лица на глазах искажались (он такой её не мог и представить), она стала белеть, губы напряженно растягивались, открывая оскал и становясь всё тоньше и тоньше, глаза закатились, а из-под полуприкрытых век мертвенно выглядывали белки, почти сливаясь по цвету с невозможно-белой кожей.
Её кто-то хотел забрать!

Люю – дооо – чкаа !!!

Его надрывный вопль звал её назад. Он был не согласен, он просто не мог вот это единственное, родное, такое жалкое кому-то отдать.
Обхватив её руками и прижав к себе, покачиваясь, он кричал. Кричал и просил.

Лююдочка… Лююдочка… Лююдочка…Лююдочка…

Затем он начал бить её по щекам и, перестав качаться, почему-то решил отнести на кровать.

Лююдочка… Лююдочка…

С первого раза поднять её не получилось, ноги непослушно подогнулись, но справился – поднял и донёс. И, не переставая, продолжал её ошалело звать.

Лююдочка… Люю – дооо – чкааа !!!

Вода…, скорая…, врач – только в спальне стали мелькать первые несвязные мысли: а ведь может ещё не поздно, надо что-то делать.
Держать! Держать! Не отпускать! Не отдавать!

Людочка… Моя Лююдочка…

Воды…, сейчас… Звонить! Побрызгать…
С усилием оторвавшись от неё, он рванулся за водой.

И вдруг... – она стала возвращаться.
Ресницы вздрогнули, веки стали приоткрываться. В глазах, наполнявшихся смыслом, возникло недоумение, понемногу лицо оживало – она пришла в себя. Обхватив руками голову, пытаясь унять происходящие в ней какие-то резкие, железнодорожно-взлётные движения, она долго, вопросительно смотрела на него. Затем, стала говорить, что слышала, как он кричал… Что, наверное, разбудил всех соседей, что-то ещё …
Он всё-таки сходил на кухню, вернувшись – обрызгал водой и, плохо соображая, просто руками вытер ей лицо, всё ещё не до конца веря, что она здесь, что ужас отступил…

. . .

Они успокаивались, успокаивались и обсуждали происшедшее, разговаривали.
Как-то исподволь опять повеяло холодком. Решили ложиться спать. Укладываясь, он скользнул взглядом по потолку и про себя отметил, что на стыке надо подклеить обои.
Наступила тишина. Каждый был на своей половине кровати, в своей раковине…
Она, повернувшись несколько раз, вдруг решительно придвинулась и легла к нему на плечо. Он крепко её обнял и скоро Людочка заснула.

Сам же ещё долго лежал с открытыми глазами, осознавая случившееся, и недоумевал, как может в нём сочетаться неизмеримая глубина прочувствованного и пережитого этой ночью с вот этой мелкой, навязчивой «обойной» дотошностью…






27. 08. 2012
© Игорь Немцев 28 Aug 2012 11:13 am
Comments (6)
nemets64
Спасибо, всё сомневался...
31 Oct 2012 07:49 pm
vremenno-postoyanno
хороший рассказ про хороших людей,не умеющих разговаривать друг с другом. Нравится:)
27 Nov 2012 07:34 am
nemets64
Спасибо.
28 Nov 2012 11:17 am